Девяносто один год — возраст, когда память становится то ли проклятием, то ли последним сокровищем. Виктор Георгиевич Гладышев согласился на это интервью, хотя наверняка понимал: возвращаться туда, в сорок первый, всё равно что заново проживать кошмар. Ему было восемь. Всего восемь, когда война ворвалась в его жизнь и разорвала её на до и после. Сначала издалека — гул орудий, дым на горизонте, тревожные разговоры взрослых. Потом ближе. Ещё ближе. И вот уже родного дома нет, родителей нет, есть только братья и сёстры, которых вместе с ним загнали в концлагерь, словно скот на убой.
Напротив ветерана сидит восьмилетняя Варя — ровесница того мальчишки из прошлого. Она слушает, широко раскрыв глаза, и пытается представить: как это — когда вместо школы и игр тебя ждёт голод, холод и унижения? Когда каждое утро не знаешь, доживёшь ли до вечера? Десять часов длится этот разговор, десять часов Виктор Георгиевич распаковывает воспоминания, от которых до сих пор першит в горле. Он помнит всё: запах горелого дерева, лица фашистов, бесконечные морозы, забиравшие жизни одну за другой. Но он также помнит нечто другое — ту детскую веру, упрямую и нелепую, что всё закончится. Что они победят. Что он выживет. И он выжил, хотя многие рядом с ним не смогли. | 