
Венесуэльская глушь пахнет влажной землёй и старым деревом. Воздух там густой, почти осязаемый — будто можно взять его в горсть. Николь и Себастьян приехали сюда не за экзотикой и уж точно не за приключениями. Они приехали потому что больше некуда было. После смерти дочери мир как-то разом сделался чужим — серым, холодным, бессмысленным. Доставшаяся в наследство ферма казалась спасением. Новым местом. Новым воздухом. А потом начинается свист. Не то чтобы пронзительный — нет. Скорее тягучий, низкий, как будто кто-то тянет звук сквозь стиснутые зубы. Он разносится над полями с первыми сумерками и не прекращается до рассвета. Себастьян говорит: ветер, акустика, старые трубы. Николь не спорит. Но она слушает. Очень внимательно слушает. Потому что в этом звуке она слышит голос дочери. Потом появляются люди в белом. С улыбками немного шире нормы. С обещаниями, от которых здравомыслящий человек бежал бы не оглядываясь. Они говорят, что знают, как ей снова увидеть дочь. И Николь — слушает. Но какая беда страшнее — та, что снаружи, или та, что уже живёт внутри человека, потерявшего всё самое дорогое? |